<<< Почетные граждане Тольятти и Самарской области – жители Автограда

<<< Почетные граждане города Тольятти : [тематический выпуск] // Веста. – 2002. – (N 0). – С. 1–15. – Спецвыпуск.

НАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО,
АЛЕКСАНДР НАУМОВ

Вот говорят: исторические вехи. Вехами могут быть и люди, оставившие на земле настолько прочный след, что порой столетиями не затоптать его, не заболтать, не смыть волнами рукотворных морей. Так и в истории Ставрополя – есть людивехи, без которых была бы она, история наша, провинциально-безлика. Такой вехой в дореволюционной истории города считалась известная народоволка-цареубийца Софья Львовна Перовская, под видом учительницы литературы заглянувшая в наши места. Да Инесса Федоровна Арманд – как нас учили, близкий друг Ленина, однажды поправлявшая здесь свое здоровье. Вот, пожалуй, и вся галерея видных (не считая галерки наших местных) «борцов за народное счастье», чье обагренное знамя клялось подхватить не одно поколение подрастающих горожан.
Александра Николаевича Наумова – в отличие от упомянутых воительниц оставившего на ставропольской земле не столь громкую, зато реальную память просветителя и созидателя – к вехам, естественно, не относили. Как и многих других достойных представителей его круга. Но время лечит. Во всяком случае, в этом предназначение времени...

Воспоминания «Из уцелевших...»
Даже в сегодняшних, пока еще единичных публикациях об этом недюжинном челове-ке характеристики его – все какие-то сдержанно-осторожные. Эпитетов вроде «борец за счастье» или «жертва большевизма» не наблюдается. Впрочем, таков закон жанра – жанра биографического очерка. И верится этим публикациям все же больше, чем сусальным иконописям былых «вех». Все так. Но пора, наконец, выйти за жесткие рамки научно-популярных статей и... дать слово самому Наумову. Тем более, что он уже сделал это, оставив потомкам двухтомник «Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917». Написанная в эмиграции настоящим, полузабытым, на редкость живым русским языком, изданная в 1954–1955 годах в Нью-Йорке вдовой Наумова Анной Константиновной и его дочерью Ольгой Александровной Кусевицкой, эта уникальная книга попала в Тольятти в «двух кубометрах» библиотеки Владимира Жесткова, переданной в дар городу (и таящей, уверен, еще немало открытий)...
Почему книга уникальна? Да потому, что не чувствуется в ней ни фальши, ни обычной для воспоминаний о тех годах «ярости благородной» (свойственной и красным и белым), ни следа цензуры. Разумеется, встречаются и фактические ошибки, и субъективные оцен-ки, не без этого. Но прочитав за свою жизнь множество мемуаров – и «буревестников»-народников, и «рыцарей революции», и эмигрантов, – ни одному я не поверил в целом так, как Наумову.
Чем ценны для нас эти воспоминания? А тем, что немало страниц в них – о наших местах. В том числе о Ставропольском уезде, которому честно служил Александр Наумов двенадцать лет: сначала земским начальником одного из участков с центром в Новом Буяне (1893–1897), затем почетным мировым судьей, а с июня 1902 года предводителем уездного дворянства. «Пекся о нуждах» уезда и потом, когда пошел на повышение. В смутном 1905-м избрали его предводителем дворянства Самарской губернии – и там, в Самаре, до сих пор сохранился не потерявший следы былой красоты и достоинства особняк Наумова, принадлежавший ему до января 1917-го. Если верить источникам (сам я, к сожалению, не видел этих документов), в 1908 году по представлению городской думы присвоили Нау-мову звание почетного гражданина Ставрополя – за «сочувственное и благотворительное отношение к ставропольским учебным заведениям». Именно ему история приписывает открытие в нашем уездном городе и всемерную поддержку (в том числе из своего кармана) женской прогимназии, городского и ремесленного училищ. А в 1913 году и Самарская дума единогласно ходатайствовала перед государем-императором о присвоении Наумову звания почетного гражданина Самары. Николай II не стал возражать, поскольку к тому времени знал Александра Николаевича и по делам, и в лицо...
Остаток жизни бывший егермейстер двора и царский министр земледелия (с ноября 1915 года по июль 1916-го) провел в эмиграции, под Ниццей. Писали, что назвал он усадьбу «Волгой». В ее «колыбели» 3 августа 1950-го, на восемьдесят втором году жизни, Наумов скончался. Отошел в «иной, лучший мир», как писал сам о близких ему людях.
И только близкие люди уже после его смерти могли позволить сказать о нем высоким, но вполне уместным применительно к этому человеку «штилем». «Вся жизнь А.Н. прошла в служении Родине, – писала в предисловии к воспоминаниям "Из уцелевших..." вдова Наумова, – а когда прекратилось это активное его служение и начались годы эмиграции, он свою душевную потребность и внутреннюю дисциплину вложил в свои записи и работу над воспоминаниями».

От рождения до потрясений
«Появился я на Божий свет в ночь с 20 на 21 сентября (ст. ст.) 1868 года в гор. Симбирске в так называемом "Ермоловском" доме... Родителями моими были – Николай Михайлович Наумов и Прасковья Николаевна, урожденная княжна Ухтомская. Тот и другой принадлежали к старинным русским родам. Наумовы ведут свое происхождение от родоначальника Наума, сына Павлина, выходца из "свицких" земель, вступившего на службу в XIV столетии к Великому Князю Симеону Гордому. Последующие поколения Наумовых в лице своих представителей являли собою беспрерывную серию служилых русских людей, так или иначе привлеченных к делу собирания и строительства российской земли и госу-дарственности. Многие из них состояли в числе лиц, в той или иной степени приближенных сначала к Великокняжескому, затем Царскому и, наконец, Императорскому Престо-лу, а один из моих предков, стольник Наумов, значился в списке избирателей на русское царство Михаила Федоровича Романова». Вот как распорядилась судьба: один стоял у ис-токов династии, другому выпало быть свидетелем ее заката...
К концу XIX века древнему роду Наумовых принадлежали обширные земли в Ставропольском уезде. «Основными родовыми наумовскими имениями, жалованными еще Царем Алексеем Михайловичем,» владел двоюродный брат деда Павел Алексеевич, крестный отец Александра. От деда Михаила Михайловича (в окружении которого, по воспоминаниям, были и «шут Юдавка, и бесконечное количество во всех комнатах пернатых певцов, начиная с попугаев и кончая канарейками») семье достался особняк с огромным садом. «Весь Симбирск» бывал у моих гостеприимных родителей, и это немудрено, ибо добрая половина его были наши родственники. Деловые разговоры чередовались с веселой болтовней, музыка с картами, а про наше раздолье юношеских игр и забав в тенистом плодовом саду и говорить нечего – было где разгуляться и порезвиться!
В основном же, особенно летами, Наумовы жили в родовом имении, «благословенном» Головкино, в 40 верстах от Симбирска. Там – свое раздолье: верховая езда, рыбалка, охота («отголоски» которой можно встретить в «Записках оружейного охотника» С.Т. Аксакова, подолгу гостившего в Головкино). Там же – уроки цивилизованного землевладения и хозяйствования, которые пригодились впоследствии на всех ступенях «карьерной лестницы». И в изгнании тоже.
В воспоминаниях «Из уцелевших...» десятки страниц о родителях. Николай Михайлович, окончив московскую гимназию, с университетской скамьи угодил на Крымскую войну. «Много тревожных ночей приходилось проводить отцу, лежа в грязи, лужах, под дождем лишь с седлом под головой. К глубокому сожалению, интереснейшие отцовские письма, посылавшиеся во время войны моему деду Михаилу Михайловичу и сохранявшиеся в моем семейном архиве, сделались достоянием большевиков и вероятно подверглись общей участи всего оставшегося нашего домашнего скарба».
Детей в семье было четверо. Сестру Елизавету Александр не знал – родилась в «реформенном» 1861-м и умерла вскоре после рождения. Старшие братья, Дмитрий (1862) и Николай (1864), каждый по-своему, нарушили спокойное до некоторых пор течение семейной жизни.
«В 1897 году стряслась в нашей семье лихая беда: брат Дмитрий захворал сердечной болезнью (в том же году он умер – С.М.), а с братом Николаем случилось тоже немалое горе. На почве холостяцкого легкомысленного поведения он совершил преступление, ко-торое было тотчас же раздуто в крупный скандал его личными недоброжелателями. Эти мелкие завистники поспешили бросить грязью в незапятнанное до того времени имя Наумовых!» Имя отстоять удалось, но от переживаний у отца отнялась правая половина тела – он умер незадолго до первой русской революции. Александр Николаевич, успевший к тому времени прочно встать на ноги, завоевать огромный авторитет в Ставропольском уезде и всей губернии, обзавестись семьей (в феврале 1898 года женился на Анне Константиновне Ушковой, дочери одного из богатейших купцов, которому принадлежала несметная часть земель Самарской Луки; в единственном браке было шестеро детей – Мария, Анна, Ольга, Александр, Прасковья и Николай) остался для матери единственной надеждой и утешением в старости.

Рядом с Керенским и Ульяновым
До недавнего времени малодоступные, воспоминания Наумова – сущий клад для оте-чественных историков. Одни только «отроческие» страницы, посвященные Симбирской гимназии, преподавателям и одноклассникам, чего стоят... Позади безоблачное детство – с нянюшкой, гувернантками-гувернерами, немцами-немками. Перед поступлением в гимназию (сначала военную, уже затем, в 1881году, Наумова перевели в ту самую классическую, которую мы помним по книжкам о детстве Ленина и экскурсиям в Ульяновск) пришлось брать уроки русского языка. С сыном преподавателя, Андреем Ельчаниновым, который впоследствии «пошел по ученой и учебной карьере, сделавшись профессором Академии Генерального Штаба», поступали вместе и дружили.
Решение родителей о переводе Наумов воспринял «не без грусти»: жалко расставаться с друзьями и кадетскими порядками. Уже потом, по прошествии времени, оценил перемену: «излишняя формалистика для детей гимназического возраста явилась в ущерб сути учения и воспитания».

В классической все было по-другому. «Начать с директора... Враг лжи и притворства, Керенский был по существу человеком добрым и справедливым. Образованный и умный, он являлся вместе с тем исключительным по своим способностям педагогом... Прекрасно владел русской речью и любил родную литературу, причем система преподавания его была для того времени совершенно необычная. Свои уроки по словесности он, благодаря присущему ему таланту, превращал в исключительно интересные часы, во время которых мы с захватывающим вниманием заслушивались своим лектором, для которого в эти часы не существовало никаких официальных программ и учебников с обычными отметками чиновников-педагогов: "от сих до сих"... Федор Михайлович приучил мыслить много, но высказывать и писать лишь экстракт продуманного в краткой, ясной и литературной фор-ме...» То же самое – и на уроках латыни... «И вот, спустя 25 лет, на фоне взбаламученной рядом государственных реформ столичной жизни появился Керенский, Александр Федо-рович, сначала в качестве представителя крайней оппозиционной партии Государственной Думы, а затем, после февральской революции 1917 года, на ролях виднейшего руководи-теля Временного Правительства... Конец его карьеры известен... Смотря, бывало, на него, странно и больно было мне сознавать, что этот маленький, худенький, нервный политический смутьян и болтун мог быть сыном почтенного Федора Михайловича»...
И уж вовсе бесценна характеристика Владимира Ульянова, с которым Наумов учился за одной партой, в продолжение всех шести лет. «В течение всего периода совместного нашего с ним учения мы шли с Ульяновым в первой паре: он – первым, я – вторым учеником, а при получении аттестатов зрелости он был награжден золотой, я же серебряной медалью...» А дальше – потрясающий, прописанный до мельчайших деталей психологический портрет гимназического товарища, о будущей роли которого в истории и судьбах миллионов в те времена никто и не предполагал.
Нет в этой мастерски написанной характеристике ни озлобленности, ни личностных передержек – хотя уж кто-кто, а Наумов, наверное, спустя полвека имел на это право. И прежде всего потому, что оба они учились у одних почтенных учителей, а уроки извлекли кардинально разные.
А вот в чем второй ученик превзошел первого, так это – действительно – в логике. И в умении прогнозировать. «Наследство оставил Ульянов после себя столь беспримерно-сложное и тяжкое, – читаем в воспоминаниях "Из уцелевших...", – что разобраться в нем в целях оздоровления исковерканной сверху донизу России сможет лишь такой же недю-жинный ум и талант, каким обладал отошедший ныне в историю гениальный разрушитель Ленин».

Вдогонку…
Оба медалиста поступили на юридический, только Ульянов – в Казанский университет, Наумов – в Московский. Странно, что потом они ни разу не встретились на самарских просторах, где практиковался будущий вождь... Университет Наумов окончил блестяще. Еще теплились мечты «о музыкально-артистической карьере», открывались перспективы адвокатуры и профессуры по праву в Москве, однако жизнь распорядилась иначе. Стоило только выехать за пределы Садового кольца...
В 1891 году оказался он в самой гуще голодающей России. «Я был поражен и подавлен невиданной мною доселе обстановкой сплошных лишений, людской скорби и болезней... Резко выявившаяся передо мною параллель – сытой до обжорства Москвы и голодного до ужаса Сызранского пути – неотступно сверлила мой мозг и душу... Цель жизни стала как бы сама собой намечаться... В Москву я вернулся не тем, каким я выехал». Ужасающие последствия эпидемии холеры в родном Головкино, жестокая порка невинных крестьян по приказу Самарского генерал-губернатора Роговича – все эти потрясения вынудили молодого Наумова согласиться с предложением Бориса Михайловича Тургенева (в то время уездного ставропольского предводителя дворянства) целиком отдаться земскому делу. Таков «неожиданный для меня самого оборот, давший мне, впрочем, полностью удовлетворение в основном моем желании – служить родному народу честным советом и посильными своими знаниями...»
Что говорить: он немало сделал на этом поприще. Как только умел – истово и безуко-ризненно. Один только список его ставропольских и самарских дел займет немало убористо исписанных страниц. Но все это, как оказалось, было уже... вдогонку. Режим, в который так верил Наумов, на глазах терял позиции. И прежде всего, в деле просвещения, по сути отданном однажды государством на откуп всевозможным «черным передельцам».
На его взгляд, «реформаторы-шестидесятники приняли на свою душу величайший грех тем, что при освобождении крестьян не создали одновременно прочную сеть правительственных учительских институтов», – готовящих кадры, которые несли бы в массы «не одну только грамоту, но хотя бы самые элементарные основы государственно-гражданского воспитания на национально-исторических началах». Десятилетиями свято место заполняла другая, «развращающая юные умы и сердца пропаганда» цареубийц. И остановить этот «массовый психоз», охвативший, к несчастью, и его круг, один Наумов был не в силах...
Слушая потом уже, в Крыму, упреки – дескать, царя уничтожил не народ, а сами господа, – он до смерти не мог понять, почему все это произошло.

Сергей Мельник
Автор признателен сотрудникам
 библиотеки Автограда за возможность
познакомиться с воспоминаниями А.Н. Наумова